Поиск по сайту

Силовики обыскали и опечатали офис Беларуской ассоциации журналистов. Источник: bbc.com Юридическая квалификация: Статья 7(1)(h) Римского статута: Преследование идентифицируемой группы (независимых журналистов) по политическим мотивам. Статья 7(1)(k): Иные бесчеловечные деяния (умышленное уничтожение профессии). Д.С., 30 лет, был одним из лучших журналистов-расследователей в стране. Он работал в главном независимом новостном портале Беларуси (назовем его «Портал»). Его специализацией были не протесты, а коррупция в высших эшелонах власти. Он раскапывал схемы, связанные с закупками лекарств, строительством элитной недвижимости для чиновников и бизнесом, близким к семье Лукашенко. После 2020 года его работа стала не просто сложной, а невозможной. Власти начали тотальную зачистку информационного поля. Сначала «Портал» лишили статуса СМИ. Потом заблокировали сайт. Потом, в 2021 году, КГБ признал «Портал» и все его социальные сети... «экстремистским формированием». Это изменило все. Теперь любая работа на «Портал» — даже отправка фотографии или сообщения в редакцию — приравнивалась к «участию в экстремистском формировании» (ст. 361-1 УК РБ), что каралось сроком до 7 лет. Редакция была вынуждена экстренно эвакуироваться в Варшаву и Вильнюс. Д.С. уехал вместе со всеми. Но в Беларуси у него остались пожилые родители. Его отец серьезно заболел, ему требовалась сложная операция. В начале 2023 года, несмотря на все уговоры коллег, Д.С. решил поехать в Минск. Он ехал как частное лицо, «чистым» — без рабочего ноутбука, с пустым телефоном. Он надеялся проскочить. Его сняли с автобуса на границе. Двое в штатском молча взяли его под руки. «Пройдемте, Дмитрий. Мы вас заждались». Его сразу отвезли в СИЗО КГБ. Обвинение, которое ему предъявили, повергло в шок даже его адвоката. Ему вменяли не только «участие в экстремистском формировании». Ему предъявили «Измену государству» (ст. 356 УК РБ) . Логика КГБ была следующей: работая в «экстремистском формировании» «Портал», Д.С. публиковал свои расследования о коррупции. Эти расследования, по мнению следствия, «дискредитировали Республику Беларусь на международной арене», «наносили ущерб ее национальной безопасности» и являлись «помощью иностранным государствам во враждебной деятельности» против страны. То есть его журналистская работа — его статьи о воровстве чиновников — были официально приравнены к государственной измене. Допросы вел лично полковник КГБ. «На кого работаешь, Дима? — спрашивал он. — На поляков? На американцев? Сколько тебе платят за то, что ты Родину продаешь?». «Я работаю на своих читателей, — отвечал Д.С. — Я пишу правду». «Твоя "правда" — это предательство, — отрезал полковник. — Ты — информационный диверсант. И сидеть будешь как диверсант». Суд проходил в областном суде в закрытом режиме. На деле стоял гриф «Секретно». Адвокат был под подпиской о неразглашении даже деталей обвинения. В зал не пустили никого, даже его мать. Процесс превратился в формальность. «Доказательствами» его «измены» служили его же статьи, опубликованные за последние три года. Прокурор заявил, что Д.С., «используя свои профессиональные навыки, целенаправленно собирал и передавал иностранным организациям (редакции "Портала") сведения, дискредитирующие высшее руководство страны, с целью дестабилизации обстановки». Приговор: 10 лет колонии усиленного режима. «Они создали юридический прецедент, — успел шепнуть Д.С. своему адвокату после оглашения. — Они официально объявили, что журналистика — это государственная измена. Что писать правду о власти — это преступление, равное шпионажу. Они убили профессию». Д.С. отправили в колонию, где он был немедленно помещен в ПКТ (помещение камерного типа) как «склонный к экстремизму». Ему запретили переписку и встречи. Режим полностью изолировал одного из самых опасных для себя людей — человека, который умел находить и рассказывать правду.

Фото иллюстративное Юридическая квалификация: Статья 7(1)(h) Римского статута: Преследование идентифицируемой группы (критиков власти) по политическим мотивам. Статья 7(1)(e): Произвольное лишение свободы. А.Б., 45 лет, работал слесарем-ремонтником на Минском тракторном заводе. Он был человеком, которого называют «рабочей косточкой» — 20 лет на одном предприятии, уважаемый в цеху, двое детей, ипотека. В политику он никогда не лез, но в 2020 году его «прорвало». Он видел, как его коллег, вышедших на забастовку, увольняли, избивали, таскали в КГБ. Его возмущение требовало выхода. Этот выход он нашел в Telegram. Подписавшись на несколько «экстремистских», по мнению властей, каналов, он по вечерам, после смены, начинал «воевать» в комментариях. Под вымышленным ником «МТЗ-Сила» он писал то, что думал. В 2021 году, после вынесения очередного жестокого приговора, он оставил под постом о местном судье комментарий: «Гореть тебе в аду, прислужник». А под фотографией омоновца, избивавшего женщину, он написал: «Надеюсь, дети этого ... (нецензурно) увидят, кто их отец». Это были три-четыре строчки чистого, бессильного гнева. Написал и забыл. Через восемь месяцев, в 5:30 утра, в его квартиру вломился СОБР. Они не звонили в дверь. Они вырезали замок. А.Б. стащили с кровати на пол лицом вниз, заломили руки. На глазах у перепуганной жены и плачущих детей на него надели наручники. «Что происходит?!» — кричал он. «Докомментировался, "Сила"», — ухмыльнулся один из силовиков. Его привезли в Следственный комитет. Следователь, молодой лейтенант, бросил перед ним папку с распечатками его комментариев. Ник был деанонимизирован. «Ваши?» — спросил следователь. А.Б. был ошеломлен. «Мои... наверное... Я не помню точно. Это же просто слова в интернете». «"Просто слова", — передразнил следователь. — А вот Уголовный кодекс так не думает». А.Б. предъявили обвинение сразу по двум статьям: Статья 369 УК РБ:  «Оскорбление представителя власти» (за комментарий о судье). Статья 130 УК РБ:  «Разжигание социальной вражды и розни» (за комментарий об омоновце, который был отнесен к «социальной группе» силовиков). «Какое разжигание? — не понимал А.Б. — Я просто был зол!» «Ваши комментарии, — монотонно зачитал следователь, — формировали в обществе негативный образ представителей власти, подрывали ее авторитет и способствовали эскалации напряженности, разжигая социальную вражду по признаку профессиональной принадлежности». А.Б. отправили в СИЗО на «Володарку». Он, 45-летний рабочий, оказался в камере с 20-ю такими же «политическими»: айтишником, врачом, студентом, анархистом. Все они сидели за «слова». Суд был показательным. Его судили в том самом районном суде, судью из которого он «оскорбил». Судья (уже другой) вел процесс с откровенной неприязнью. Адвокат пытался доказать, что в комментариях А.Б. не было «разжигания», а лишь «эмоциональная оценочная реакция». Что «сотрудники ОМОН» не являются отдельной «социальной группой». Прокурор запросил 4 года колонии. В своем последнем слове А.Б. пытался достучаться до суда: «Ваша честь, я 20 лет отработал на заводе. Я честный труженик. Я не террорист. Я не экстремист. Я просто не смог молчать, когда видел несправедливость. Неужели за слова, сказанные в сердцах, можно сажать в тюрьму на четыре года? У меня дети...» Судья вынес приговор: 4 года колонии общего режима. «Путем частичного сложения наказаний...» Когда его вели из зала суда, жена успела крикнуть ему: «Я люблю тебя!». Он обернулся и сказал конвоирам: «За что, мужики? За слова?». Конвоиры отвернулись. «Дело о комментариях» А.Б. стало одним из тысяч. Государство поставило на поток криминализацию любого инакомыслия. Обычный рабочий с завода был приравнен к опасному преступнику и брошен в тюрьму за четыре строчки текста в интернете, потому что режим объявил войну не только действиям, но и мыслям своих граждан.

Фото иллюстративное Юридическая квалификация: Статья 7(1)(f) Римского статута: Пытки (создание нечеловеческих условий содержания). Статья 7(1)(k): Иные бесчеловечные деяния (умышленный отказ в медицинской помощи, приведший к смерти). К.М., 62-летний общественный активист из небольшого города Гродненской области, был человеком несгибаемой воли. Всю жизнь он боролся за белорусский язык и культуру. В 2021 году его осудили на 5 лет колонии по абсурдному обвинению в «создании экстремистского формирования» — он был администратором местного исторического чата в Telegram. К.М. имел серьезные проблемы со здоровьем: сахарный диабет 2-го типа и ишемическая болезнь сердца. Он нуждался в регулярном приеме лекарств и диете. В колонии он сразу стал мишенью для администрации. Он отказался писать прошение о помиловании, разговаривал с инспекторами подчеркнуто на белорусском языке и требовал соблюдения своих прав, чем приводил их в ярость. Его начали «прессовать». Механизм был отработан: его отправляли в ШИЗО (штрафной изолятор) по любому надуманному поводу. «Не застегнул верхнюю пуговицу робы» — 10 суток ШИЗО. «Не поздоровался с сотрудником» — еще 10 суток. «Лежал на нарах в дневное время» (хотя ему стало плохо с сердцем) — 15 суток. ШИЗО в беларуской колонии — это бетонный мешок два на три метра. Днем нары пристегивают к стене, сидеть можно только на крошечном табурете. В камере холодно, часто намеренно оставляют открытым окно зимой. Вместо нормальной еды — баланды и кипяток. Для К.М. это было смертным приговором. В ШИЗО ему запретили иметь при себе личные вещи, включая жизненно важные лекарства — инсулин и таблетки от давления. «Он писал нам в письмах, пока они доходили, — рассказывала его дочь. — "Меня хотят сгноить. На прогулки не выводят. Лекарства врач выдает нерегулярно, а в ШИЗО не дает совсем. Давление 200/120. Сахар скачет". Мы писали жалобы. Мы умоляли начальника колонии, прокурора — "Вы его убиваете!". Они отвечали, что "состояние здоровья заключенного удовлетворительное, в лечении в условиях ШИЗО не нуждается"». За полгода К.М. провел в ШИЗО в общей сложности 90 дней. В последний раз его закрыли на 20 суток за то, что он «не побрился». Через неделю после этого этапирования, в пять утра, в квартире его дочери раздался звонок. «Ваш отец, К.М., скончался в 4:30. Причина — острая сердечная недостаточность. Приезжайте за телом». Когда дочь и зять приехали в морг при колонии, им выдали тело в закрытом мешке. Они потребовали открыть. «Мы не узнали его, — говорила она. — Это был высохший старик. Он похудел килограммов на 30. Лицо было землистого цвета. Руки были покрыты темными пятнами, похожими на гематомы. На голове была ссадина, которую неумело замазали гримом». В официальном заключении о смерти было сказано, что смерть наступила «в результате обострения хронического заболевания». Ни слова о ШИЗО, ни слова об отказе в медицинской помощи. «Это было не обострение. Это было убийство, — заявила дочь на похоронах. — Его пытали холодом, голодом и лишением лекарств. Они знали, что у него больное сердце и диабет. Они знали, что без лекарств в бетонном карцере он не выживет. Они просто ждали, когда это случится. И это случилось».

Фото иллюстративное Юридическая квалификация: Статья 7(1)(f) Римского статута: Пытки (включая причинение сильных психологических страданий). Статья 7(1)(k): Иные бесчеловечные деяния (умышленное создание ситуации неизвестности для семьи, использование изоляции как наказания). Е.К. была женой известного оппозиционного политика, осужденного на 12 лет лишения свободы по обвинению в «организации массовых беспорядков». Первые полгода после приговора были тяжелыми, но предсказуемыми. Муж находился в колонии, между ними шла переписка. Раз в неделю ему разрешался звонок. Раз в три месяца к нему пускали адвоката. Все изменилось в один день. В марте 2023 года Е.К. пришла на очередную сессию связи с адвокатом, чтобы узнать новости. Адвокат вышел из колонии бледный. «Меня к нему не пустили, — сказал он. — Начальник колонии заявил, что заключенный... отказался от встречи со мной. Написал письменный отказ». Е.К. знала своего мужа. Он никогда бы не отказался от единственной связи с волей. Это была ложь. На следующей неделе перестали приходить письма. Ее письма, которые она отправляла каждый день, начали возвращаться с пометкой «адресат отказался от получения». Звонки прекратились. Е.К. начала оббивать пороги. Она поехала в колонию на прием к начальнику. «Он здоров? Что с ним?» — спросила она. Начальник колонии, человек с пустыми глазами, ответил: «С вашим мужем все в порядке. Он отбывает наказание согласно режиму. Он отказывается от переписки и встреч. Это его право». «Но почему?» — кричала Е.К. «Вероятно, не хочет с вами общаться. Разбирайтесь в своей семье сами» , — ухмыльнулся он. Начался режим incommunicado . Полная информационная блокада. Е.К. писала жалобы в Департамент исполнения наказаний (ДИН), в Генеральную прокуратуру. Ей приходили отписки: «Нарушений режима содержания не выявлено». Прошел месяц. Два. Пять. Восемь. «Я не знала, жив ли он, — рассказывала Е.К. правозащитникам. — Это самая страшная пытка, которую можно придумать. Ты просыпаешься каждое утро с мыслью: "Он еще жив? Или его уже нет, а мне просто не говорят?". Ты представляешь себе самое худшее. Что его избивают в ШИЗО. Что он вскрыл себе вены. Что он умер от болезни, а они это скрывают» . Она пыталась передать ему передачу с лекарствами (у него было хроническое заболевание). Передачу не приняли. «Заключенный не имеет права на получение передачи, так как находится в штрафном изоляторе». Это была первая зацепка. Значит, он в ШИЗО. Но за что? И почему так долго? Через десять месяцев полной тишины Е.К. получила весточку. Бывший заключенный, освободившийся из той же колонии, нашел ее через социальные сети. «Ваш муж жив, — написал он. — Я видел его. Его держат в ПКТ (помещение камерного типа). Он весь седой и очень худой. Ему специально создали невыносимые условия. Подселили к нему "активиста", который провоцирует его на драки. Ему рвут письма, не передают лекарства. Администрация делает все, чтобы его сломать. Он просил передать вам только одно слово: "Держись"». Е.К. разрыдалась прямо над телефоном. Он был жив. «Я поняла, что этот режим incommunicado — это целенаправленная пытка, — говорила она. — Они пытали не только его, изолировав от мира. Они пытали меня и всю нашу семью этой неизвестностью. Они хотели, чтобы мы сошли с ума от горя и страха. Чтобы мы каждый день представляли его смерть. Это их метод. Убийство на расстоянии, растянутое во времени».

Хоровод в Бресте 13 сентября 2020 года. Скриншот видео МВД Юридическая квалификация: Статья 7(1)(e) Римского статута: Широкомасштабное или систематическое лишение свободы. Статья 7(1)(h): Преследование идентифицируемой группы (протестующих) по политическим мотивам. Статья 7(1)(k): Иные бесчеловечные деяния (использование системы правосудия для массового преследования). Т.Н., 58 лет, была главным бухгалтером на небольшом брестском предприятии. Всю жизнь она провела в цифрах, балансах и отчетах. Она была далека от политики, воспитывала внуков и готовилась к пенсии. Но события августа 2020 года, фальсификации и насилие на улицах ее родного города, вывели из равновесия даже ее. 13 сентября 2020 года, в воскресенье, она вместе с тысячами других брестчан вышла на мирный марш. Настроение было приподнятое, почти праздничное. Люди пели песни, несли цветы. Дойдя до перекрестка проспекта Машерова и бульвара Космонавтов, толпа остановилась. Спонтанно, под звуки барабанов, люди взялись за руки и начали водить хоровод прямо на проезжей части. Т.Н. тоже была в этом хороводе. «Это было невероятное чувство единения, — вспоминала она позже. — Я смотрела на лица вокруг — молодые, старые, все улыбались. Машины, которые остановились, сигналили нам в поддержку. Никакой агрессии, никакого насилия. Мы просто пели и танцевали. Это продолжалось минут сорок». Через сорок минут на перекресток приехал водомет. Он начал поливать людей подкрашенной водой. Т.Н. успела убежать в один из дворов. Она вернулась домой мокрая, испуганная, но с чувством выполненного долга. Ей казалось, что это был просто эпизод, пик ее гражданского участия. Она ошиблась. Государственная машина не простила этого унижения. Через год, в октябре 2021-го, к ней на работу пришли двое в штатском. Ее, 58-летнюю женщину, арестовали на глазах у всего коллектива. Она стала 84-й обвиняемой по «делу о хороводах». Следствие длилось месяцами. Всех участников вычисляли по видео с городских камер и съемкам самих протестующих. Т.Н. была в шоке от обвинения. Ей и еще десяткам людей вменяли «грубое нарушение общественного порядка» (ст. 342 УК РБ). По версии следствия, они, «действуя в сговоре», заблокировали движение транспорта, что привело к «ущербу» для города — троллейбусное управление якобы потеряло 619 рублей (около 250 долларов). Суд превратился в конвейер. Обвиняемых разбили на «партии» по 10-15 человек. Судья не вникал в детали. Прокурор монотонно зачитывал обвинение, которое было идентичным для всех: «умышленно приняли участие... выкрикивали лозунги... блокировали движение». «Я пыталась объяснить в суде, — рассказывала Т.Н. родным, — "Ваша честь, какой сговор? Я 90% этих людей впервые в жизни увидела! Какой ущерб? Водители троллейбусов нам аплодировали!". Но судья смотрел мимо меня. Он даже не слушал». Адвокат приводил доводы, что перекресток был заблокирован не протестующими, а самим водометом, который перегородил проезд. Что ущерб не доказан. Что мирные собрания гарантированы Конституцией. Все это игнорировалось. Т.Н. и другим обвиняемым дали «слово». «Я прожила честную жизнь, — сказала она, сдерживая слезы. — Я платила налоги, воспитывала детей. Я просто хотела справедливости для своей страны. Я не преступница». Приговор был обвинительным для всех. Т.Н., как не имеющей судимостей и с положительными характеристиками, дали 2,5 года «домашней химии» (ограничение свободы). Это означало, что она не могла выходить из дома в выходные, а в будни должна была быть дома к 19:00. Ей запретили пользоваться телефоном и интернетом. Любое нарушение — и ее бы отправили в колонию. «Они превратили мою жизнь в тюрьму в моей собственной квартире, — говорила она. — Они взяли самый мирный, самый светлый момент протеста — хоровод — и превратили его в состав тяжкого уголовного преступления. Они осудили не нас. Они осудили саму идею того, что люди могут взяться за руки». Всего по «делу о хороводах» было осуждено более 130 человек. Они получили реальные сроки, «химию» и «домашнюю химию». Ущерб в 619 рублей разделили на всех.

Фото иллюстративное Юридическая квалификация: Статья 25(3)(c) Римского статута: Пособничество (aiding and abetting) в совершении военных преступлений, совершенное лицом, действующим по приказу. Контекстное преступление: Логистическая и медицинская поддержка акта агрессии и последующих военных преступлений. Д.К., 19-летний парень из-под Витебска, попал по призыву в механизированную бригаду в Гомельской области. До «дембеля» оставалось полгода. В январе 2022 года их часть подняли по тревоге. Начались учения «Союзная решимость». Их жизнь превратилась в хаос. На их базу приехали тысячи российских военных. «Нам сразу сказали, — рассказывал Д.К. в анонимном интервью после увольнения в запас, — что русские — наши "старшие братья", что мы должны выполнять все их просьбы. Наш комбриг перед ними лебезил. Нас, срочников, использовали как рабочую силу. Мы чистили их казармы, возили им топливо, разгружали боеприпасы». Российские контрактники вели себя высокомерно, называли белорусов «бульбашами» и смотрели свысока. « Они были уверены, что "возьмут Киев за три дня", — вспоминал Д.К. — Хвастались, что едут "бить нациков"». В ночь на 24 февраля Д.К. был в наряде на КПП. «В два часа ночи начался рев моторов. Пошла бесконечная колонна — танки, БМП, "Грады". Все с буквами "V" и "O". Они шли через наши ворота в сторону украинской границы, до которой было 30 километров. Наш белорусский офицер стоял и отдавал им честь. Мне было жутко». Его часть не перешла границу. Ей была отведена другая роль. Д.К. был водителем топливозаправщика. Его задачей было ездить на «нейтральную полосу» или в приграничную зону и заправлять российские танки, которые расходовали топливо с бешеной скоростью. «Я не стрелял, — с горечью говорит Д.К. — Но я заправлял тех, кто стрелял. Я видел, как они возвращались на дозаправку. Злые, грязные. Один танкист, совсем молодой, как я, курил и трясущимися руками показывал видео на телефоне. "Смотри, как мы их... разнесли блокпост". А я понимал, что в баке этого танка — моя солярка. Белорусская солярка, которую я залил час назад». Через неделю его батальон перепрофилировали. Их отправили в полевой лагерь под Наровлей. Он стал медицинской сортировочной базой. «"Уралы" и вертолеты привозили раненых русских. Нам приказали помогать. Я вытаскивал их. Без рук, без ног, обгоревшие. Они орали от боли. Их везли в наши белорусские больницы — в Мозырь, в Гомель». Но самое страшное началось в конце марта, когда русские отступали из-D;под Киева. «Они шли через нас грязной, разбитой рекой. Техника была вся вперемешку. И на броне... они везли барахло. Стиральные машины, привязанные к башням танков. Плазменные телевизоры. Ковры. Микроволновки. Они выменивали это у нас на сигареты. Один офицер предлагал моему прапорщику золотые украшения "прямо из ушей хохлушки". Наш прапорщик взял». Д.К. говорит, что вся его бригада была в этом замешана. Офицеры — в пособничестве и мародерстве. Срочники — в принудительном обслуживании. «Я не мог отказаться, — говорит он. — Нам каждый день замполит говорил, что в стране "положение, близкое к военному". Что за отказ — трибунал. За "измену государству". Нас просто сделали соучастниками. У меня в телефоне остались фотки... Я не знаю, что с ними делать. Если найдут — меня посадят на 15 лет. А если я это покажу — докажет ли это, что я не хотел? Я просто 19-летний пацан, который оказался не в том месте. Но я заправлял танки, которые ехали убивать».

Запуск установки «Град» российскими военными. Источник: euroradio.fm Юридическая квалификация: Статья 25(3)(c) Римского статута: Пособничество (aiding and abetting) в совершении военных преступлений. Контекстное преступление: Статья 8(2)(b) Римского статута (Умышленные нападения на гражданское население или гражданские объекты). Статья 3 (f) Резолюции 3314 ГА ООН: Предоставление территории для агрессии. В.И., 55 лет, всю жизнь прожил в деревне в Гомельской области, недалеко от аэродрома в Зябровке. Он работал механизатором в местном колхозе. Зябровка была заброшенным аэродромом, но в конце 2021 года там началась суета. Поползли слухи об учениях «Союзная решимость». В январе 2022 года его деревня наводнилась российскими военными. Они не были похожи на тех белорусских срочников, которых он привык видеть. Это были обстрелянные контрактники, с дорогой экипировкой и надменным видом. Они разбили лагерь в лесу рядом с деревней. «Они вели себя как хозяева, — рассказывал В.И. позже, уехав к детям в Польшу. — Скупили всю водку и сигареты в автолавке. Говорили, что приехали нас "защищать от НАТО". А наш местный участковый и председатель сельсовета перед ними на цыпочках ходили». Утром 24 февраля В.И. проснулся не от будильника. Он проснулся от того, что его дом ходил ходуном. «Я думал, началось землетрясение. Выбежал на крыльцо. Небо на востоке было красным, и стоял гул, который не просто слышишь — его чувствуешь нутром. Как будто земля разрывается. Это из Зябровки взлетали самолеты и шли запуски ракет. Один за одним. Раз, через пять минут — еще один. И так все утро». В первые недели войны его деревня превратилась в прифронтовую зону. Днем и ночью по их дороге шли колонны российской техники с буквой «V». В лесу, где В.И. обычно собирал грибы, россияне развернули пусковые установки «Искандер». «Нас предупредили, чтобы мы в лес не ходили. Белорусские военные, наши, оцепили район и охраняли россиян, — вспоминал В.И. — Я все видел из окна своего трактора, когда ездил в поле. Они запускали их прямо оттуда. Ночью — вспышка, освещающая полнеба, потом этот страшный рев, и ракета уходит в сторону Украины. А через час я включал "приемник", который ловил украинское радио, и слышал: "Удар по Чернигову", "Попадание в жилой дом в Киеве"». Страх в деревне смешался со стыдом. Люди боялись говорить. Соседа, который попробовал снять колонну на телефон, забрал белорусский КГБ. Его не было две недели. Вернулся он седой и с переломанными ребрами. «Самое страшное, — говорил В.И., — это было ощущение соучастия. Я чинил трактор, а в километре от меня стояла установка, которая прямо сейчас убивала людей. Людей, которые говорили на таком же, как у нас, "трасянке". Моя тетка жила в Чернигове. Я не мог ей позвонить... Что бы я ей сказал? "Извини, тетя, это с нашего огорода по вам стреляют"?». В марте, когда российские войска отступили из-под Киева, Зябровка превратилась в госпиталь и ремонтную базу. «Они везли технику, разбитую, сожженную. И раненых. На вертолетах, на "Уралах". Наших белорусских солдат-срочников заставляли грузить их. Я видел, как они вытаскивали обгоревших... А потом по деревне пошли слухи, что русские продают солярку, ворованную в Украине. И не только солярку. Стиральные машины, телевизоры...» Когда В.И. уезжал, он в последний раз посмотрел на аэродром. Там оставалась российская база, охраняемая белорусской армией. «Я не воевал. Но я чувствую себя преступником. Потому что это происходило с моего молчаливого согласия. С нашей земли. И наши власти, и наши военные им в этом помогали. Они соучастники. И мы, наверное, тоже».

Депортация украинских детей в лагерь в Беларуси. Фото: БелТА Юридическая квалификация: Статья 8(2)(a)(vii) Римского статута: Незаконная депортация или перемещение. Статья 8(2)(b)(xxvi) Римского статута: Перемещение детей с оккупированной территории. Статья 49 Четвертой Женевской конвенции: Запрет на насильственное перемещение. Н.П., 11 лет, жил с бабушкой в Лисичанске. Его родители погибли еще в 2015 году. Когда в 2022 году начались бои за город, они неделями сидели в подвале. После того как город заняли российские войска, к ним во двор пришла женщина в форме «МЧС России» и с ней двое военных. Они принесли консервы и сказали бабушке, что в городе «небезопасно» и детей «эвакуируют» в Россию, в «безопасные» лагеря. Бабушка плакала и не отпускала его, но женщина в форме пригрозила, что «органы опеки» все равно его заберут, а ее могут «привлечь» за неисполнение распоряжений военной администрации. Н.П. и еще два десятка детей из его района посадили в автобус. Им сказали, что они едут в «санаторий» на три недели, «отдохнуть от войны». Автобус долго ехал, и в итоге их привезли не в Россию, а в Беларусь, в Гомельскую область, в санаторий «Дубрава». Сначала все было похоже на обычный лагерь: их покормили, выдали чистую одежду, расселили по комнатам. Но уже на следующий день началась «программа». Утром всех выстроили на линейку и заставили слушать гимны России и Беларуси. Воспитатели, которые говорили с русским акцентом, объяснили им, что Украина — это «террористическое государство», которое «восемь лет бомбило Донбасс», а Россия и Беларусь — их «братские спасители». «Нас водили на "уроки мужества", — рассказывал позже Н.П. через волонтеров, которым удалось с ним связаться. — К нам приезжали белорусские военные из ОМОНа. Они показывали нам автоматы и учили их разбирать. Говорили, что мы должны быть готовы "защищать Союзное государство" от НАТО и "украинских нацистов"». Центральным событием стал приезд паралимпийца Алексея Талая. Его привезли на сцену в актовом зале. Он рассказывал, что потерял руки и ноги не на войне, а в мирное время, но что теперь он «всем сердцем с ребятами на передовой». Он привез детям письма от российских солдат и подарки — спортивные костюмы с Z-символикой. «Он говорил, что мы — русские дети, — вспоминал Н.П. — Что Лисичанск — это Россия. Что мы должны забыть про Украину, потому что она нас предала. Он заставлял нас кричать "Россия! Беларусь! Сила!". Некоторым старшим ребятам, которым было по 15-16 лет, он предлагал поступать в белорусские военные училища. Мой друг спросил, когда мы поедем домой. Воспитательница услышала и сильно его отругала. Сказала, что наш дом теперь здесь». Детям не давали связываться с родственниками. Их телефоны отобрали в первый же день. Бабушка Н.П. не знала, где он, несколько месяцев. Когда три недели «оздоровления» закончились, Н.П. и других детей не повезли обратно. Им объявили, что их «смена» продлевается на неопределенный срок «в связи с обстрелами со стороны ВСУ». Позже, благодаря усилиям международных волонтерских организаций, часть детей удалось вернуть через третьи страны. Н.П. был в их числе. Но он вернулся другим. Он был напуган и дезориентирован. «Мне там говорили, что мой дядя, который служит в ЗСУ, — "фашист", — тихо сказал он психологу. — Они говорили, что я должен его ненавидеть. Но я же его люблю... Я не понимаю, где правда» . Депортация Н.П. была не гуманитарной акцией. Это было военное преступление, частью которого была насильственная идеологическая обработка и попытка стирания идентичности. И это происходило на территории Беларуси, при полном содействии ее государственных структур — от фонда Талая до администрации санатория, подведомственного «Беларуськалию».

Фото иллюстративное Юридическая квалификация: Статья 3 (f) Резолюции 3314 ГА ООН: Предоставление территории для совершения акта агрессии (контекст). Квалификация действий И.Р.: Внутри Беларуси — «Акт терроризма» (ст. 289 УК РБ), «Измена государству» (ст. 356 УК РБ). Квалификация действий властей: Пытки (Ст. 7(1)(f) Римского статута), преследование по политическим мотивам (Ст. 7(1)(h)). И.Р., 29 лет, работал монтером путей на Белорусской железной дороге в небольшом городке в Гомельской области. Он не был активистом, но обладал тем, что называется «обостренным чувством справедливости». Он любил свою страну и считал себя патриотом. Когда 24 февраля 2022 года началось полномасштабное вторжение в Украину, жизнь И.Р. перевернулась. Его станция стала ключевым логистическим узлом для российских войск. «Я видел это своими глазами, — рассказывал он позже в письме родным. — Эшелоны с танками, "Градами", бочками с топливом. Они шли без остановки. На платформах сидели молодые российские солдаты, они смеялись и махали нам. А я понимал, что они едут убивать. И едут они с моей земли, по моим рельсам». Несколько недель И.Р. находился в глубокой депрессии. Он читал новости из Украины, видел кадры из Бучи, Ирпеня и Чернигова — городов, которые находились совсем рядом с его домом, по другую сторону границы. Он узнавал технику на фото из-под Киева — ту самую, что он видел на своей станции. В начале марта он встретился с двумя своими друзьями, также железнодорожниками. «Мы не могли просто сидеть и смотреть, — объяснял он. — Это было соучастие. Мы решили, что должны это остановить» . Используя свои профессиональные знания, они разработали план. Их целью был не подрыв путей, который мог бы привести к крушению и жертвам, а вывод из строя сигнальной аппаратуры. Они выбрали релейный шкаф на перегоне, отвечающий за работу светофоров и стрелок. Ночью в середине марта они осуществили свой план. Они вскрыли и сожгли оборудование в шкафу СЦБ (сигнализации, централизации и блокировки). Движение на этом участке было парализовано на полтора суток. Позже аналитики подсчитали, что эта и подобные акции серьезно замедлили логистику российской армии на киевском направлении. Их вычисляли недолго. В стране уже действовал режим контртеррористической операции, и КГБ вместе с ГУБОПиК бросили все силы на поиск «рельсовых партизан». Через неделю, ночью, в дом И.Р. ворвался спецназ. «Это было не задержание, — писал он. — Это была карательная акция». В его доме выбили окна и двери. Его самого вытащили на улицу в одном белье и начали избивать. Затем начались пытки. Как стало известно правозащитникам, И.Р. и его друзей пытали в СИЗО КГБ с особой жестокостью. Их подвешивали в «ласточку», били током, требуя признаться в работе на украинскую и польскую разведку. Во время одного из допросов, имитируя «побег», им прострелили ноги. «Им прострелили колени. Это не фигура речи, — сообщил позже адвокат, взятый под подписку о неразглашении. — Их заставили ползти с простреленными ногами по коридору, пока оперативники снимали это на видео». Суд проходил в Гомеле в закрытом режиме. Журналистов и родственников не пустили. Дело было мгновенно переквалифицировано с «порчи имущества» на «Акт терроризма, совершенный организованной группой» и «Измену государству». Обвинение строилось на том, что И.Р., будучи гражданином РБ, своими действиями «оказал помощь иностранному государству (Украине) во враждебной деятельности» и «подорвал обороноспособность» Союзного государства. Прокурор запросил 22 года колонии. Государственный адвокат просил о снисхождении. Самым сильным моментом процесса, о котором стало известно благодаря утечке, стало «последнее слово» И.Р. Он говорил спокойно, несмотря на то, что стоял на костылях. «Господин судья, — обратился он. — Вы судите меня за измену Родине. Но что есть Родина? Это земля, где я родился. Это люди. И я не мог допустить, чтобы с моей земли несли смерть моим соседям. Нас судили как террористов. Но мы не убили ни одного человека, не подвергли никого опасности. Мы просто остановили поезда со смертью. Я знаю, что из-за нас несколько эшелонов с ракетами не дошли до цели. Если это цена за то, чтобы хоть один снаряд не прилетел в украинский дом, где спят дети, я готов ее заплатить». Суд приговорил И.Р. к 20 годам лишения свободы в колонии усиленного режима. Его друзей — к 18 и 19 годам. Их признали «террористами», а государственная пропаганда использовала их дело как показательную расправу над «предателями». В письме жене, которое прошло цензуру, И.Р. написал лишь одну фразу: «Не жалею ни о чем. Правда за нами».

Польские (на переднем плане) и беларусские пограничники (на заднем плане) стоят рядом с группой мигрантов в импровизированном лагере на границе между Беларусью и Польшей недалеко от Белостока, на северо-востоке Польши, 20 августа 2021 года. Источник: babel.ua Юридическая квалификация: Статья 7(1)(k) Римского статута: Иные бесчеловечные деяния (умышленное использование людей как инструмента, создание нечеловеческих условий, приведших к страданиям). Протокол ООН против незаконного ввоза мигрантов (организованная государством схема). Ф.А., 28 лет, был учителем английского языка в Мосуле, Ирак. После того, как его город был разрушен ИГИЛ, а затем во время боев за освобождение, он потерял работу и дом. Он был образованным человеком, далеким от войны, и просто искал безопасное место для своей молодой жены и трехлетней дочери. В августе 2021 года он увидел в Facebook рекламу «туристической фирмы». Она предлагала «легкий и легальный» путь в Европу. Маршрут: Багдад — Минск — Германия. Цена — 5000 долларов с человека. Фирма уверяла, что у них есть «официальная договоренность» с белорусскими властями. Ф.А. продал машину и золотые украшения жены. Они получили белорусские туристические визы прямо в аэропорту Багдада. Самолет Iraqi Airways был забит такими же «туристами» — семьями из Ирака, Сирии, Афганистана. В Минске их встретили. Первые два дня были похожи на правду. Их поселили в гостиницу «Беларусь». Им даже провели короткую экскурсию по городу. «Кураторы» — русскоговорящие крепкие мужчины в гражданском — велели им ждать. На третий день, ночью, за ними приехали большие туристические автобусы. «Поедем на экскурсию в Гродно», — сказал куратор. В автобусах было около 100 человек. Их везли несколько часов и высадили посреди ночного леса. «Теперь идите, — сказал куратор, указывая фонариком в темноту. — Там Польша. Идите прямо». Когда люди замешкались, из темноты вышли люди в белорусской военной форме, с собаками. Они не говорили по-английски. Они просто толкали людей прикладами в спины и кричали: «Вперед! Go!». Ф.А., его жена и дочь вместе с толпой побрели сквозь лес. Через час они вышли к высокому забору с колючей проволокой. В нескольких местах проволока была перерезана. «Смотрите, проход! — закричал кто-то. — Белорусы нам помогли!». Они пролезли через дыру. Они были в Польше. Они шли еще около часа, пока их не осветили прожекторы. Это был польский пограничный патруль. Поляки их задержали. Они плакали, просили о помощи, показывали детей. «Asylum! Please!» — кричал Ф.А. Пограничники дали им воды и сухих пайков, но сказали, что лагеря переполнены. Через несколько часов их посадили в грузовики и отвезли обратно к границе. Их просто вытолкали через ту же дыру в заборе обратно в Беларусь. И тут начался настоящий кошмар. С белорусской стороны их уже ждали те же солдаты в камуфляже. «Назад нельзя! — кричали они, выстраивая щиты. — В Польшу! Идите в Польшу!». Они оказались в ловушке. На нейтральной полосе, в узкой полосе леса между двумя границами. С одной стороны — поляки, которые не пускали их вглубь страны. С другой — белорусы, которые не давали им вернуться в Минск или хотя бы в белорусскую деревню. «Мы провели в этом лесу восемь дней, — рассказывал Ф.А. позже волонтерам. — Это был ад. Температура ночью падала до нуля. У нас не было еды, палаток, теплой одежды. Дочь постоянно плакала. Мы пили воду из болота. Белорусские солдаты иногда приезжали. Они не давали нам еды. Они привозили еще мигрантов и толкали их на нас. Они снимали на телефоны, как мы страдаем, и кричали полякам: "Смотрите, фашисты, что вы делаете!". Один раз они привезли бревна и щиты и заставили мужчин штурмовать забор. Они бросали в поляков камни и прятались за нашими спинами». На пятый день у дочери Ф.А. начался сильный жар. Она была без сознания. Ф.А. подполз к белорусским пограничникам, держа дочь на руках, умоляя о помощи, о враче. «Пошел вон!» — солдат ударил его берцем в грудь. На восьмой день, потеряв всякую надежду, Ф.А. увидел группу волонтеров с польской стороны. Он прорвался через забор и сдался им. Его дочь немедленно госпитализировали в польскую больницу с тяжелой пневмонией и переохлаждением. «Я понял, что мы были не клиентами. Мы были оружием, — говорил он в центре для беженцев. — Они купили нас в Ираке, привезли и использовали, как пули, чтобы стрелять по Европе. Они не видели в нас людей. Для них мы были просто "живым щитом"».

Фото иллюстрационное Юридическая квалификация: Статья 7(1)(h) Римского статута: Преследование идентифицируемой группы (гражданского общества) по политическим мотивам. О.П., 52 года, была бессменным директором правозащитной организации «Весна» (название изменено) в одном из областных центров. Их организация не была политической в прямом смысле слова: они не боролись за власть. Они занимались мониторингом выборов, помощью осужденным по административным статьям и правовым просвещением. Они существовали 22 года. За эти годы они помогли тысячам людей составить жалобы, выиграть суды по трудовым спорам и защититься от произвола местных властей. После 2020 года их работа стала жизненно необходимой и смертельно опасной. Они документировали пытки, собирали свидетельства, вели списки задержанных. Власть, которая раньше их «терпела», теперь видела в них врага. Разгром начался утром 16 июля 2021 года — в тот день, когда по всей стране прошли обыски у десятков правозащитников и журналистов. К О.П. пришли в семь утра. Семеро: трое из КГБ, двое из ДФР (Департамент финансовых расследований) и двое понятых, которых, как оказалось, привезли с собой. «Обыск в рамках уголовного дела о финансировании беспорядков, — коротко бросил старший, протягивая ордер. — Всем оставаться на местах». Они работали методично и разрушительно. Это не был поиск улик; это был акт уничтожения. Они вскрывали полы, вынимали жесткие диски из всех компьютеров, включая старый ноутбук ее дочери-студентки. Они изъяли все флешки, все блокноты, все визитки. Все банковские карты. Все наличные деньги, которые нашли в доме — около 300 долларов, которые О.П. откладывала на отпуск. «Где бухгалтерия по грантам?» — спросил следователь ДФР. О.П. ответила, что вся бухгалтерия в офисе. «Тогда едем в офис» , — сказал он. В офисе — небольшой трехкомнатной квартире на первом этаже — их уже ждала вторая группа. Дверь была вскрыта автогеном, петли висели на одном креплении. Внутри все было перевернуто. Системные блоки были вырваны «с мясом», провода обрезаны. На полу валялись папки с личными делами людей, которым они помогали. «Ага, — обрадовался следователь, поднимая с пола какой-то договор. — Западное финансирование! Литва!». О.П. пыталась объяснить, что это был официальный, зарегистрированный в Департаменте по гуманитарной помощи грант ЕС на проведение семинаров по правам людей с инвалидностью. «Это все было законно» , — сказала она. «Законно? — усмехнулся следователь. — Это мы сейчас решим, что тут законно. Вы на эти деньги "экстремистов" кормили. Жалобы в ООН строчили. Страну позорили». Обыск закончился арестом О.П. и ее бухгалтера. Их доставили в СИЗО КГБ. Обвинение было абсурдным: «Уклонение от уплаты налогов в особо крупном размере» . Логика обвинения, которую позже озвучил Следственный комитет, была такой: поскольку правозащитная деятельность в Беларуси по факту «незаконна», то все полученные на нее гранты не могут считаться гуманитарной помощью. А значит, это — «незадекларированный доход» физических лиц О.П. и ее коллег, с которого они должны были уплатить подоходный налог. Сумма «ущерба», которую насчитал ДФР, составила более 150 тысяч долларов. Пока О.П. находилась в СИЗО, Министерство юстиции подало иск в Верховный суд о ликвидации их организации. Причина: «осуществление неуставной деятельности» и «хранение в офисе незарегистрированной символики» (нашли маленький бело-красно-белый флажок в ящике стола). Суд длился 40 минут. Представителя организации, который пришел с доверенностью, даже не пустили в зал. «Весну», которая 22 года защищала людей, ликвидировали. О.П. провела в СИЗО год. Ее постоянно вызывали на «беседы» оперативники, требуя признать вину и «возместить ущерб». Ей не давали видеться с семьей, блокировали переписку. В итоге ее осудили на 7 лет колонии. «Они насчитали "ущерб" с денег, которые пошли на печать брошюр о трудовых правах и на оплату адвокатов для студентов, — говорила она в своем последнем слове, которое чудом удалось передать на волю. — Они судят нас за то, что мы помогали людям. Мы были последней инстанцией, куда человек мог прийти, когда государство поворачивалось к нему спиной. Теперь этой инстанции нет. Они не просто посадили меня. Они оставили тысячи людей один на один с репрессивной машиной. Но они ошибаются, если думают, что, ликвидировав наше юрлицо, они ликвидировали идею прав человека».

Двери, на фоне которых проводились записи покаянных видео. Источник: malanka.media Юридическая квалификация: Статья 7(1)(h) Римского статута: Преследование по политическим мотивам. Статья 7(1)(k): Иные бесчеловечные деяния (умышленное причинение сильных психологических страданий, публичное унижение). Статья 7(1)(e): Произвольное лишение свободы. М.В. было 19 лет. Она училась на третьем курсе факультета журналистики БГУ. Она не была активисткой, но у нее было то, что ее куратор в ГУБОПиК позже назовет «избыточным чувством справедливости». Она вела небольшой Instagram-блог о книгах и жизни в Минске. После августа 2020 года она иногда писала о своих чувствах, выкладывала фото с белыми лентами или цветами. В сентябре, во время одного из женских маршей, она сделала фотографию, где обнимала свою подругу, державшую небольшой самодельный плакат «За наших детей». К ней пришли 4 ноября, в 6:15 утра, в комнату общежития. Двое в штатском и двое в черной форме с нашивками «ОМОН». Они не стучали. Они выломали хлипкий замок, сбросили ее с кровати и прижали лицом к полу. «Экстремистка, допрыгалась?» — прошипел один из них. В комнате находилась еще ее соседка, которая забилась в угол и молча плакала. Обыск длился два часа. Они перевернули все: шкафы, матрасы, вытряхнули содержимое рюкзаков. Изъяли ее старый ноутбук, телефон и, почему-то, конспекты по истории белорусской литературы. Ее привезли в здание ГУБОПиК. Допрос начался не сразу. Сначала ее на несколько часов заперли в маленькой комнате без окон, где стоял только один стул, привинченный к полу. Затем ее отвели в кабинет. Оперативник, который представился «майором Васильевым», был демонстративно вежлив. Он положил на стол распечатки ее постов из Instagram. «Мария Викторовна, ну что же вы так, — начал он, листая бумаги. — Вы же будущий журналист. Умная девушка. Зачем вам эти "кукловоды"? Зачем вы связались с этими...» — он брезгливо ткнул пальцем в фото с марша. М.В. пыталась ссылаться на Конституцию, на право на мирный протест. Майор рассмеялся. «Конституция? Девочка, ты в каком мире живешь? Твоя Конституция сейчас — это Уголовный кодекс. Статья 342, "Организация и подготовка действий, грубо нарушающих общественный порядок". До трех лет. А вот этот твой пост, — он постучал по другой распечатке, — где ты пишешь о ребятах с Окрестина... это уже 361-я, "Призывы к санкциям". А это до двенадцати лет. Ты в 31 год выйдешь. Вся молодость — в колонии. Оно тебе надо?» Он дал ей выпить воды. «Смотри, — его тон стал доверительным, — нам не нужна твоя кровь. Мы видим, что ты оступилась. Что тебя использовали. Ты просто поможешь нам, а мы поможем тебе» . План был прост: она должна была записать видео. Сказать на камеру, что «глубоко раскаивается», что «поддалась на провокации деструктивных телеграм-каналов», и призвать других «не совершать ее ошибок». «Я не буду этого делать» , — твердо сказала М.В. Улыбка с лица «Васильева» исчезла. Он нажал кнопку на селекторе. В кабинет вошли двое в масках. «Значит, по-плохому, — сказал он. — Сейчас поедешь на Окрестина. К "политическим". Они тебя быстро научат Родину любить. А знаешь, что мы сделаем с твоей подружкой? С той, что на фото? Мы ее сделаем организатором. А ты пойдешь соучастницей. Она уже дает показания на тебя, кстати. Говорит, что это ты ее втянула» . Это была ложь, но М.В. этого не знала. Ее снова отвели в комнату без окон. Через час вернули. «Васильев» показал ей ее телефон. «Смотри, какая ты тут красивая. А теперь представь, что все эти фото окажутся на сайтах... ну, ты поняла. Вместе с твоим адресом, телефоном родителей. Хочешь такой славы?» . Через три часа угроз, психологического давления и шантажа она сломалась. Ее посадили перед камерой в том же кабинете. «Васильев» дал ей лист с текстом. «Смотри в камеру. Говори искренне. Если увижу фальшь — поедешь в изолятор». Она говорила, запинаясь и давясь слезами. «Я, М.В., раскаиваюсь... Я поддалась... Я призываю...» . Оператор заставил ее сделать три дубля. «Слишком много плачешь. Надо, чтобы ты была убедительной, а не сопли жевала» . На следующий день видео появилось во всех провластных телеграм-каналах. В комментариях начался ад. Одни писали «Продажная шкура», «Сломалась!». Другие — «Вот, еще одна прозрела». Ее имя, фамилия и ссылка на ее Instagram были в открытом доступе. Ее отпустили под подписку о невыезде. На следующий день ее отчислили из университета «за поступки, порочащие звание студента». «Васильев» сдержал часть обещания: уголовное дело возбудили, но не по «тяжкой» статье. Ее судили через два месяца. Суд длился 20 минут. Несмотря на «чистосердечное раскаяние» на камеру, ей дали 3 года «домашней химии» (ограничение свободы без направления в учреждение). «Они не просто заставили меня замолчать, — рассказывала она позже, уехав из страны. — Они заставили меня говорить их словами. Они выпотрошили меня и набили своим текстом. Это было хуже, чем если бы меня просто избили. Они украли мое лицо».